Оранжевая бухта Хургада. Это имя, словно выжженное солнцем на медной табличке времени, отзывается в памяти гулом северного ветра — хамсина, несущего с собой не просто песок, а саму душу пустыни, растерую в пыль. Бухта — не просто изгиб берега. Это место встречи, длинной, как сама история, и решительной, как удар тесака. Здесь каменная твердь Аравийской пустыни, неторопливая и безжалостная, наконец сдается, уступая напору бирюзового напора Красного моря. Их противостояние — основа всего. Без него не было бы ни гавани, ни города, ни этой причудливой судьбы, превратившей рыбацкий причал в ворота для миллионов, жаждущих иного воздуха.
Вода в бухте редко бывает спокойной в привычном, идиллическом смысле. Даже в штиль она дышит напряженной, почти осязаемой энергией. Цвет ее — не акварельная заливка, а густая, драгоценная эмаль, меняющая оттенок от легкой бирюзы у пирсов до глубокого, почти фиолетового индиго на внешнем рейде. Эта глубина скрывает иное измерение, холодный и беззвучный космос, где время течет иначе. Коралловые массивы, подобные заросшим окаменевшим лесам, поднимаются к поверхности, их ветви — ловушки для солнечного света, дробившие его на миллионы сверкающих осколков. Рыбы-клоуны прячутся в щупальцах анемонов, мерцающих перламутровой тревогой, а стаи барракуд замирают в воде, как составленные на досмотр серебряные кинжалы. Этот подводный мир — вечный и равнодушный зритель той суеты, что кипит наверху.
А наверху царствует солнце. Оно не светит — оно выплавляет реальность. Воздух над набережной дрожит, как над раскаленным листом жести. Все цвета под его напором выгорают до базовых, чистых состояний: белизны яхтенных парусов, охры песчаных пляжей, синевы воды и рыжевато-оранжевого оттенка гор на горизонте, давших бухте имя. Этот оранжевый — не цвет апельсинов. Это цвет горной породы, пропитанной вековой пылью и закаленным в ней железом. Днем он слепит, к вечеру же, под почти касающимися лучами заката, вспыхивает багрово-золотым пожаром, на мгновение превращая весь ландшафт в фрагмент гигантской раскаленной чеканки.
Город, прилепившийся к берегам бухты, живет в ритме, заданном приливами и отливами туристов. Утром, когда прохладный бриз еще пытается бороться с наступающим зноем, набережная просыпается размеренно. Слышен скрип лебедок на дахабиях, готовящихся к выходу в море, запах жареных лепешек и кофе смешивается с солоноватым дыханием волн. Лодочники, лица которых представляют собой карту прожитых лет и миль, неторопливо затягивают сигареты, оценивающим взглядом провожая группы дайверов в черных гидрокостюмах, похожих на спешащих куда-то инопланетян. Их разговоры — мешанина арабского, английского, русского — создают фоновый гул, новый вид городского эха.
К полудню бухта меняет кожу. Температура достигает пика, и жизнь из внешнего пространства перетекает внутрь: в кондиционированные холлы отелей, в прохладные полумрак ресторанов, где вращаются вентиляторы под потолками. Вода в это время суток кажется особенно плотной и сияющей, будто расплавленное стекло. Лишь самые упрямые яхты и катера рассекают ее зеркальную гладь, оставляя за собой пенные шрамы, которые затягиваются за считанные секунды.
Но истинный характер бухты проявляется на закате. Солнце, садясь за контуры пустынных гор, отдает все накопленное за день тепло. Небо из синего превращается в лимонное, затем в абрикосовое и, наконец, в тот самый пронзительный оранжевый, который дает название всему вокруг. В этот час свет не падает сверху, а поднимается снизу, от воды и песка, заливая все мягким, прощальным сиянием. Набережная вновь заполняется людьми. Теперь это уже не спешащие по делам местные жители и не целеустремленные дайверы, а толпа, вышедшая на променад. Слышен смех, музыка из открытых кафе, звон бокалов.
А ночью, когда жара спадает, бухта раскрывает свою вторую, черно-серебряную натуру. Огни отелей и фонариков на мачтах яхт вытягивают из темноты дрожащие дорожки на воде. Шум города становится приглушенным, и тогда в промежутках между ним проступают базовые звуки: мягкий шелест волн, бьющихся о бетонный волнолом, отдаленный гул судового двигателя, скрип канатов. Воздух, наконец, становится прохладным и влажным, пахнет йодом, рыбой и далекими, незнакомыми землями, до которых можно дотянуться, просто выйдя в открытое море.
Оранжевая бухта Хургада — это не просто географическая точка. Это организм, живущий в двойном ритме: вечном ритме моря и пустыни и сиюминутном, суетном ритме человеческих желаний. Она ничего не ждет и никого не зовет. Она просто есть — точка соединения, плавильный тигель, где стихии, времена и народы встречаются, чтобы на мгновение сплестись в единый, пестрый и невероятно живой узор, а затем снова разойтись, унося с собой частичку ее оранжевого, обожженного солнцем спокойствия.